andrej_belous (andrej_belous) wrote,
andrej_belous
andrej_belous

Category:

Реформа языка. Без расколов и революций

В чем дело?

Вопрос о церковно-славянском языке, его реформе, замене на русский или полном сохранении в современном виде (а то и о возврате к дониконовскому "старообрядческому" изводу) активно обсуждается столько, сколько я себя помню. Я знаю одного диакона, моего ровесника, у которого первый "богословский" диспут состоялся лет в 11. И был посвящен церковно-славянскому языку. И это именно тот случай, когда сам тон дискуссии, сам накал страстей и взаимных обвинений подтверждает, что вопрос назрел, что он злободневен, что, наконец, он очень болезненный для большой части прихожан. Не учитывая последнего, очень легко можно породить нечто подобное старообрядческому расколу. Точнее, конечно, спровоцировать на раскол тех, кто очень хочет отделиться. Так календарная реформа в греческих Поместных Церквях спровоцировала целый ряд "старостильных" расколов. Так богослужебная реформа у католиков привела к протесту архиепископа Марселя Лефевра и возникновению "полураскольнического" "Братства св. Пия Х".
Лефевра я вспомнил не случайно. Постоянно выставляя его, как пример церковного консерватора, как образец реакции на богослужебную реформу некоторые люди (надеюсь, что несознательно) психологически, морально подготавливают почву для раскола в случае любых заметных изменений в богослужении. Казалось бы, что изменется в жизни и практике Церкви, если в Типиконе будет узаконен тот общий порядок богослужений, который реально существует на приходах и даже в монастырях? Ведь он и так есть. Ему учат семинаристов и ставленников, к нему все привыкли настолько, что когда на одном соседнем приходе о. настоятель решил поменять припевы канона на Утрени ("Слава Тебе Боже...", "Пресвятая Богородице..." и т.д.) на предписанные Типиконом песни Священного Писания его прихожане обвинили в модернизме и разве что жалобу Владыке не отправили. К чему это я? К тому, что если наложить на эту отчасти естественную защитную реакцию "канонизацию" реакции на изменения богослужения Лефевра или Аввакума (а его "Умру за единый аз" тоже очень популярно в среде противников любых реформ), то из малейшей искры может разгореться пламя церковного раскола. Конечно, очень локального, карликового, какими являются большинство "Истинно-православных" и "старостильных" "юрисдикций". Или Лефевристы и "старокатолики" (а это не одно и то же).
Так что делать? Признать невозможными никакие изменения и отказаться от дискуссии? Но не покажет ли это то, что шантажируя угрозой раскола от нас можно добиться чего угодно? Но что тгда будет? Сегодня будут громче кричать о канонизации Распутина и его причислят к лику святых. А на следующий день начнется реакция. Громче будут кричать о его хлыстовстве. И что тогда? Вчера прославленного завтра анафематствовать? Или же проще один раз (а если нужно будет, то и много раз) собраться и обсудить, как решать эту проблему? Прийти к общему мнению, выработать общецерковную позицию, где-то найти компромисс, где-то настоять на своем, но все это делать в духе любви, терпения и послушания Церкви? Этому должно помочь и Межсоборное присутствие.

По стопам предков

Если даже очень поверхностно пройтись по истории Русской Церкви, то мы увидим, что проблема изменения книг, сверки и приведения к единообразию богослужебных текстов появляется в каждом веке. Иными словами, та проблема, которая стоит перед нами не является уникальной. С ней Церковь сталкивалась и прежде. А потому прежде чем искать ответ самим можно посмотреть на то, как на подобный вызов отвечали прежде.
Откуда вообще взялась эта проблема? История славянской письменности начинается со свв. Кирилла и Мефодия. Приглашенные Моравским князем Ростиславом они переводили книги на славянский язык, понятный, прежде всего, их моравской пастве. Вопрос тогда стоял остро. Надо было или оставлять традиционный для Западной Церкви латинский язык (который, кстати, тоже не классическая латынь, а поздняя простонародная «вульгата»), который понимался на Западе до Второго Ватиканского Собора, как один из трех священных языков, на которых только и можно в строго каноническом смысле совершать богослужения. Это учение на Востоке назвали «трехъязычной ересью» и она стала одной из причин отпадения католичества. Против нее-то и выступали свв. Кирилл и Мефодий. И хотя переводы начинали делать еще в Византии (в монастыре на знаменитой горе Олимп), опираясь, скорее, на южные диалекты, славянский язык распался еще не до конца и тексты могли легко пониматься и в Моравии. Каков был смысл этого перевода, и каким он был, поясняет сам св. Кирилл. В предисловии к Евангелию апракос он писал: «Слова не были переданы слепо своими соответствиями. Потому что нам нужны были не (сами) эти слова и выражения, а их смысл. По этой причине, когда смысл на греческом и на славянском языках совпадал, мы передавали выражение тем же словом, но когда выражение было более пространным или приводило к потере смысла, тогда, не теряя смысла, мы переводили его другими словами… Поэтому не представляется возможным всегда следовать греческому выражению, но то, что должно всегда сохраняться, это его смысл»(1). Итак, свв. Кирилл и Мефодий стремились сделать понятным, доступным для народа смысл славянского текста, а не копировать греческие фразы так, словно порядок слов и форма глагола делала текст священным.
Естественно, свв. братьев немецкое духовенство, придерживавшееся «трехъязычной ереси» встретило враждебно. Св. Кирилл отвечал им: «Не дышим ли мы все одним воздухом? Как же вы не стыдитесь признавать только три языка, обрекая на слепоту и глухоту все остальные языки и племена? Скажите мне, бессилен ли Бог дать то, что имеют другие, или по зависти не желает этого. Что нас касается, нам известны многие народы, знающие книги и воздающие хвалу Богу каждый на своем языке. Таковы армяне, персы, иверы (грузины – д. А.Б.), согды… и многие другие»(2). Св. Кирилл был настолько убедительнее своих оппонентов, что папа Адриан благословил использование славянских книг и сам участвовал в славянском богослужении в Риме. Но нашлись в IX веке и свои «лефевристы». Впрочем, они не порывали с Западной Церковью, но активно интриговали против свв. Кирилла и Мефодия и, в конце концов, победили. А вместе с ними победило и «трехъязычие», сохранявшееся до Второго Ватиканского Собора. Таким образом разрешение Второго Ватиканского Собора совершать богослужения на национальных языках было действительно отказом от католической традиции, но было шагом в сторону православной традиции. Православным критикам этого решения надо бы определиться, на чьей стороне они в споре о «латинской мессе». И тут выбор прост. Либо они признают святым св. Кирилла, либо папу Пия Х. Но в последнем случае они уже не православные, а католики-«лефевристы».
Первый расцвет славянской письменности был в Болгарии. Поэтому, когда на Руси появилось христианство, значительная часть книг не переводилась специально для Руси, а была позаимствована в Болгарии. Именно так и получилось, что на Руси богослужебный язык изначально отличался от простонародного. Да и не мог не отличаться, ведь никакого книжного языка не было. Каждая народность говорила на своем языке. И даже если бы все книги были переведены на диалект Киева, они были бы не всегда понятны для вятичей или новгородцев. Но если мы возьмем в руки «Остромирово Евангелие» и сравним с болгарскими рукописями, то увидим, что они повторяются в нем совсем не слово в слово. Потому в нем и написан автор этой редакции (диакон Григорий). И он прямо пишет, что исправлял текст и даже вставляет следующую просьбу: «молю же вьсехъ почитающихъ не мозете кляти» («молю же всех читающих, не проклинайте/не ругайте» - д. А.Б.). Уже из одной этой цитаты видно, насколько этот язык отличается от современного церковно-славянского. Там другое употребление падежей («родит же Сын» - Мф. 1:21), другое написание некоторых букв (например, «червь»), буквы, которые в современном церковно-славянском просто отсутствуют, многие слова пишутся совершенно по-другому («въставъ же Иwсифъ» - Мф.1:24). Но если мы сравним это Евангелие с языком «Слова о законе и благодати» или «Слова о полку Игореве», то и они весьма отличаются.
Каким был итог переписывания южнославянских рукописей? Русификация их текста. Конечно, если бы аввакумовское «умру за единый аз» было, «неоплатоническое» обожествление каждой буквы о. Георгием Мусохрановым или копание в старославянских корнях слов переводного текста было традицией Русской Церкви, то мы бы до сих пор служили по точно переписанным староболгарским книгам. А какая-нибудь Наталья Афанасьева рассказывала бы, почему нельзя менять «родит же Сын» на «родит же Сына» и как от этого Церковь утратит всю благодать, что добавление этого «единого аз» - недопустимое «обновленчество» и так далее. Но что мы видим? Сейчас в Интернете выложены некоторые рукописи из собрания Троице-Сергиевой Лавры. Среди них есть Паремийник (собрание богослужебных чтений из Ветхого Завета) http://www.stsl.ru/manuscripts/book.php?col=1&manuscript=004 и мы видим в нем очень значительные изменения по сравнению с «Остромировым Евангелием». Может нам канонизировать это текст? Но почему не считать тогда «обновленчеством» пробелы между словами (у «ляхов» и «фрязей» позаимствованные)? Или вот пасхальный отрывок из Евангелия. В «Остромировом Евангелии» и «Евангелии апрокос» 14 века из собрания Лавры http://www.stsl.ru/manuscripts/medium.php?col=1&manuscript=005&page=2. В обоих отрывок начинается «Искони бе слово». Сейчас читается «Въ начале». Утратился ли от этого смысл текста? Нет. Стал ли текст понятнее? Да. Прежний вариант напротив затемнял бы смысл. «Искони», например, так объясняется в словаре Ожигова – Шведовой: «Издавна, с незапамятных времен». Итак, если мы возвращаемся к чтению «искони», текст приобретает просто евномианский, арианский оттенок. Когда-то очень давно было Слово. А что было до того? Св. Василий поясняет, что это «начало» («архэ») это начало времени и то, что было до времени. До времени, в начале времени и этого мира (в том «начале», когда «сотворил Бог небо и землю») Слово уже было. И слово «в начале» точно передает смысл, как когда-то передавало «искони». Но сейчас, когда «искони» понимается как «очень давно» вывод, который автоматически сделает не очень образованный прихожанин (или даже просто не знаток истории церковно-славянского языка) напрашивается сам собой. Он подумает, что «было время, когда Сына не было». И попадет под анафему Второго Вселенского Собора. Так неужели не надо было делать эту замену? Или лучше оставить соблазняющее, искажающее смысл слово, лишь бы ничего не менять? Но как тогда быть со св. Кириллом, считавшим, что перевод должен передавать смысл.
Итак, к 14 веку текст уже сильно изменился в сторону приблежения именно к русскому языку. В указанном «Паремийнике», например, всегда пишется «у» и нет современного «оу». Все изменения в языке отображались и в тексте. Но параллельно в текст вкрадывались ошибки. Появлялись и слова из диалектов. Потому уже святитель митрополит Алексий занимался исправлением текста Нового Завета, а свят. Киприан – прочих богослужебных книг. С их именем связана и первая богослужебная реформа – исчезновение «песненного последования», константинопольского устава богослужения соборных и приходских церквей. В это время оно отмирает и в Константинополе. Почти одновременно Студийско-Алексеевский монастырский Устав заменяется «Оком Церковным». О разнице в богослужении по всем этим чинам можно посмотреть, например, в работе проф. Н.Д. Успенского «Православная вечерняя» http://www.pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=719 или в «Толковом Типиконе» проф. М. Скабаллоновича http://azbyka.ru/tserkov/bogosluzheniya/liturgika/skaballanovich_tolkovy_tipikon_01-all.shtml, помня конечно, что последний автор 19 века. Я специально ничего не говорю о арх. Киприане (Керне), прот. Александре Шмемане и, тем более, католическом священнике М. Арранце. Всем им в определенных кругах давно уже приклеен ярлык «обновленцев». Потому ссылаюсь на дореволюционного профессора.
Если Вас возмутило то, что нигде в русских храмах и монастырях не служат точно по Типикону, то корень этой беды именно в той эпохе. После упразднения соборно-приходского устава приходы вынуждены были приспосабливать под себя монастырский устав. Сначала появилось многоголосие. Чтобы у человека осталось время хоть на что-то кроме службы, разные части уставного монастырского богослужения служили в разных частях храма одновременно. Порой, по пять-шесть одновременно. Представьте это себе. На амвоне стоит архидиакон и возглашает великую ектенью, мимо него в сопровождении дьяконов и иподьяконов идет архиерей, совершая каждение на полиелее; правый хор поет полностью, как и положено по Уставу псалмы полиелея (или 118 псалом), на левом – поют «избранный псалом», а внизу паномари читают сразу кафизмы, шестопсалмие и повечерие. Конечно, чтобы в такой обстановке было слышно чтение Евангелия или ектенью, диакону надо было перекричать и хор, и чтецов. Уж, не из этой ли эпохи родом традиция громогласного возглашения у русских дьяконов?
О. Георгий Мусохранов писал, что то, что русские люди могли молиться в такой обстановке, говорит об их высокой духовности. Но именно самые высокодуховные люди того времени, такие как преп. Нил Сорский и Иосиф Волоцкий, Стоглавый Собор, Патриархи Иов и Филарет боролись с этим «многоголосием». Боролись с ним и в кружке ревнителей благочестия, в который входили и протопоп Аввакум и будущий Патриарх Никон. А заодно возникло и противоречие между двумя типами чтения и пения – «хомонией» и «истинноречием». После «падения редуцированных» «ъ» и «ь» перестали читаться в русском языке, часто опускаются при письме, там, где исчезли обозначаемые ими звуки, исчезли все «юсты» кроме малого, но и он стал читаться как «я». Хомония была сохранением при новом написании букв старого произношения. Благодаря ней старое написание часто продолжало сохраняться. Вместо «он» или «омеги» писали «ъ». Последствия этого до сих пор сказываются в тексте Евангелия. Когда позже буквы, сохранявшиеся из-за «хомонии», стали убирать, вмести с ними из слова «съсалъ» («сосал», думаю, что в «истинноречии» так и читалось) выбросили первый «ъ». Получилось то слово, которое очень смущает многих. Многие священники и дьякона читают его как «сосалъ». За что получают ярлык «модернистов». Но странность этого изменения текста тем более очевидна, что рядом стоит однокоренное слово «сосца», которое раньше было или «сьсьца» (условно «сесеца» - «Остромирово») или «съсьца» («сосеца»). Оба происходят от глагола «съсати» («сосать»). Но разве может в церковно-славянском глаголе выпадать корневая гласная?
Тут, правда, может быть и другой вариант. В некоторых южных и западных диалектах русского языка есть форма «ссать» («сосать»), что близко к украинским и белорусским говорам. Но все это совершенно не объясняет, почему Церковь не может ставить вопрос о изменении смущающего и искажающего смысл (представьте себе, как поймет текст зашедший в храм на Покров или «Казанскую» человек с улицы!) слова. Вернее, речь-то о возвращении одного звука. Но и в этом готовы увидеть «обновленчество»!
В чем причина этого? Думаю, в недавнем воцерковлении большинства сторонников неизменности каждого слова, политизированности вопроса («если «никодимовцы» за, то мы против», «если митр. Иларион предлагает так, мы предложим другое») и светском шаблоне противопоставления «хорошего» Аввакума «плохому» Никону. Действительно «Житие» Аввакума назвали литературным памятником и переиздавали открыто продавали в советское время. Хотя у меня и возникало временами ощущение, что это памятник удивительного соединения великого и могучего нелитературного слова с церковно-славянским языком. Но вот письма и челобитные Патриарха Никона почему-то не издавали.
Правили тексты и до патриарха Никона. Среди трудившихся над этим был преп. Максим Грек. При чем, делал он это по поручению государственной и церковной власти. У реформы патриарха Никона было много сторон, которые разными людьми оценивались по-разному. Одна из них – правка богослужебного языка. Так как правщиками были греки, молдаване, сербы и украинцы (там еще помнили «книжную справу» и богослужебную реформу св. митр. Петра Могилы), они многое переносили из своих языков. Что иногда делало текст искусственно громоздким, малопонятным (греки обычно переводили фразы дословно), полным чуждых великороссу диалектизмов. А самое главное – разрушили ту систему «двуязычия», когда церковно-славянский в своем развитии следовал за русским. После этого все изменения текста не при переписывании или переиздании книг, а после соответствующего решения церковной власти. Можно долго ругать Никона, но без него, без этой реформы никакого церковно-славянского языка у нас не было бы. Был бы церковно-русский (на основе дониконовского церковно-славянского языка Руси), церковно-украинско-белорусский (на основе существующего «никонианского» извода), церковно-валашский. А там, может быть, и до церковно-сибирского бы дошло. Эта реформа создала единый богослужебный язык, в значительной степени понятный и малороссу, и белорусу, и великороссу. И даже сербу или болгарину (а о освобождении Балкан от турок тогда уже говорили). В этом одно из главных достоинств «никонианского» извода церковно-славянского языка.
Но в чем-то язык стал более понятным. Например, известный нам глагол «видел» похож на церковно-славянский перфект, в котором к привычной для нас форме глагола добавлялся глагол «быти» (быть) в соответствующем лице настоящего времени («видел есмь» - «я видел»). И перфект в «никоновской» и более поздней «елизаветинской» редакциях встречается чаще, чем до того. Постоянно употреблявшиеся везде «ти», «ми», «си» заменяется на «тебе», «тобою», «мне», «мною», «себе», «собою». «Ны» и «вы» (как в «иду на вы») заменяется на «нас» и «вас». Последнее, правда делается не очень последовательно. Например, на литии в первом и последнем прошении окончание «и помиловати нас», а в третьем – «и помиловати ны». Почему в одном месие так, а рядом по-другому объяснить, наверное, невозможно. Другая вещь это малая ектенья и сугубая. В сугубой греческое «eti» переведено как «еще», а в малой оно же «паки». Во второй молитве верных (тайная молитва на Литургии) это слово переводится как «паки», но в «Евхаристическом каноне» оно почти везде «еще». Это можно объяснить только соединением разных по времени переводов, с сохранением привычных слов. «Паки» действительно стало привычным. Даже в советском кино появлялось. Но осталось ли оно понятным. Думаю, что если бы оно было вполне своим для поздней Руси, то никто бы и не стал вводить слово «еще». А ведь сугубая ектенья в современном виде («еще молимся») достаточно поздняя. В древних рукописях ее прошения строились иначе: «О чем-либо помолимся/молимся услыши»(3). Впервые “eti” появлется (по Скабаллановичу) в синайских рукописях середины 12 века, когда другие части богослужения уже были переведены на славянский. Совсем не обязательно, что эта форма ектеньи сразу появилась и на Руси. Эти события могли разделять века. Но полностью современный порядок ектеньи фиксируется только в рукописях 15 века. Переводили так, чтобы сохранить смысл, а не так, чтобы скопировать более раннее аналогичное место. Потому и перевели не как «паки», а как «еще». И хотя в нынешнем виде «малая ектенья» появляется лишь на век раньше, само выражение “eti kai eti” появилось на тысячу лет раньше(4).
Раз уж речь зашла о ектеньях, то здесь есть еще одно прошение, которое ввело в заблуждение даже автора советской песни. Помните: «Всем миром, всем народом, всей землей». Вернее, автор слов советской песни и народное выражение «миром», все вместе, способно сбить с толку даже многих прихожан. «Миром» («эн ирини») в ектенье это не «все вместе», это – «в мире, в спокойном состоянии духа». Но почему нельзя устранить это недоразумение, поставив здесь «в мире». Ну, объясните мне о. Георгий, Татианы (Миронова и Грачева), Наталия Афанасьева, почему можно сказать «Станем добре, станем со страхом, вонмем, святое возношение в мире (эн ирини) приносити», но нельзя «В мире Господу помолимся». Опять про Плотина будем разговаривать?
Но вот кальки с греческого иногда способны ввести в заблуждение или запутать. Так очень многие способны запутаться даже в тропаре святому Николаю Чудотворцу. «Правило веры, образ кротости, воздержание учителя» - это о святом Николае или о Том, Кто «яви тя стаду твоему». Есть и более существенные вещи. Скажем, на различных «линиях», «кредах» и «духах» принято обвинять митр. Илариона в «ереси апокатастасиса», всеобщего спасения. Правда, Владыка и пишет лишь о признании возможности спасения для всех у свят. Григория Нисского и преп. Исаака Сирина. Но обвинять их как-то неудобно, а Его Высокопреосвященство, видимо, кому-то обвинить очень хочется. К чему это я? Просто в Евангелии от Луки 8:12 в церковно-славянском переводе написано «да неверовавше спасутся». Так что многие батюшки никогда не слышавшие о митр. Иларионе и Оригене, не читавшие новооткрытые тексты преп. Исаака или творения св. Григория, да и об Осипове читавшие в каком-нибудь «Русском вестнике», что он филокатолик и экуменист, совершенно спокойно начинают рассуждать вполне в духе учения о всеобщем спасении. Но вот это почему-то всех наших борцов с «ересями» священноначалия нисколько не беспокоит. Напротив, предложи я здесь поставить «да не веровавшее не спасутся» (а в этом тексте просто обычное для греческого языка двойное отрицание, сравните церковно-славянский текст с синодальным переводом) меня самого обвинят в «ереси модернизма», «неоарианстве» и «обновленчестве». Что еще раз показывает, что истинная цель у них не защита православия от ересей, а борьба со священноначалием. Иначе борцы с апокатастасисом и сами поставили бы этот вопрос. Но этого-то нет!
Иногда церковно-славянский язык очень возвышает язык, это верно, но иногда и занижает, путает, а то и порождает своеобразный церковный юмор. Например, знаменитое :Вопрос: «Почему священники такие полные?» Ответ: «Живота просиша у Тебе и дал еси им». А, может быть, это лишь отчасти шутка? И то, о чем мы молимся (все равно ведь думаем-то мы на русском) Бог нам и дает? Человек может один раз в год прийти в храм. На Пасху. Он может не достоять до конца службы. Конечно, он услышит и поймет, что празднуем мы Воскресение Христово. Но насколько он поймет, что оно значит для его жизни, почему оно так важно? Почему? Да потому что жизнь истинная, жизнь вечная открыта для всего человечества, для живых и сущих во гробех. Вот, правда, услышит он опять про живот. И подумает: «Какие странные люди. Празднуют то, что Христос дал мертвым живот. Хорошо. И я ему подражать буду. Когда там автобус на кладбище? Надо по кусочку кулича на могилки своим положить. Самому напиться до полусмерти и наесться. Пусть и мне Христос животик даст». Мог бы помочь Пасхальный канон. Он понятнее, но если его петь относительно медленно (вообще многим регентам, которые вводили медленные монастырские напевы или даже традиционный «киевский» пели не галопом по Европам, прихожане говорили, что они, наконец, начали что-то понимать из того, что поют не каждый день). Это известная вещь. Нам легче понять украинцев или белорусов, когда они говорят медленно (как и немцу – датчанина или испанцу – португальца). Так и со славянским языком. Но почти все варианты музыки Канона Пасхи написаны так, словно автор думал лишь о том, как бы приблизить долгожданный момент «разговения» (кстати, чтобы понять как слово «говеть» связано с подготовкой к Причащению придется, пожалуй, и в русско-санскритский словарь заглядывать, это слово в чистом виде даже в церковно-славянском не встречается иначе как термин). В общем, более медленный экзопостиларий «Плотию уснув» он если и дождется, то на нем уже начнет засыпать.
А поди разбери, что значит «Како не дивимся богомужнему Твоему рождеству Всечестная». Речь то о том, что Богородица родила Богочеловека. Но кто-то может это понять и как указание на непорочное зачатие Самой Богородицы или на «божественное супружество» (после чего обычно Леду и лебедя вспоминают). Что значит «пробави милость Твою ведущим Тя»? Само собой напрашивается аналогия с «добавить» или «разбавить». Но кто на слух поймет, что это означает «продолжить», «протянуть»?
Есть еще несколько примеров. Например, 1 Тим. 6:11 «Чадо Тимофее гони правду». И это в наставлении апостола епископу. Тут радоваться надо, что у нас есть духовное образование и архиереи хоть понимают, о чем речь на самом деле. А означает это «подгоняй», «торопи», «спеши делать правду». Если Вы откроете молитвослов изданный до середины 90-х, то увидите там такой тропарь в «Молитвах утренних»: «Напрасно Судия приидет…». Теперь там стоит «внезапно». Подозреваю, что современные сторонники сохранения каждого слова из-за своей недавней воцерковленности об этом даже и не подозревают. Иначе, наверное, раскритиковали бы.
Итак, из всего вышеприведенного мы видим, что критерий пригодности богослужебного текста это точная передача им смысла (св. Кирилл), современные тексты во многом смысл не передают, искажают или затемняют, эта ситуация не впервые возникла на Руси и ее всегда разрешали с помощью замены отдельных букв, слов и грамматических конструкций на более понятные. За исключением старообрядческого раскола этот процесс, как таковой, никогда не встречал сопротивления мирян, благословлялся священноначалием и проводился монахами.
Tags: церковно-санскритский язык, церковно-славянский, частное мнение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 11 comments